Rose debug info
---------------

Зачем нам старые вывески и советские мозаики

Лекция главаря трудкоммуны «Вспомнить всё» (Москва) Натальи Тарнавской на втором владимирском урбанфесте

Наталья Тарнавская: Я главарь трудкомунны «Вспомнить всё». Мы в Москве занимаемся партизанской реставрацией старинных вывесок, мозаик, как теперь уже оказалось, про мозаики я буду рассказывать долго и красиво, потому что сейчас это актуальная тема для Владимира в том числе, и всяких архитектурных деталек.

Что мы делаем? Мы не занимаемся реставрацией домов, как, например, Том Сойер Фест, который сегодня вам тоже будет рассказывать о том, как можно своими руками сделать жизнь прекраснее. Мы не занимаемся, например, помывкой фасадов, которые, может быть, вы знаете. Есть питерские ребята, которые моют парадные. «ГЭНГЪ» — такая ячейка. Если не знаете, погуглите. Они очень классные, они моют в Питере всякие загаженные печи в парадных.

Мы занимаемся профессиональной реставрацией на донаты конкретных архитектурных деталей. В основном это вывески. Причём это не вывески, которые мы нашли по картинке где-то и пытаемся восстановить. Это вывески, которые волшебным магическим образом при ремонте или при обрушении частей фасада обнаружились на стене. Это вывески, которым 100 лет, красочно нарисованные краской на стенах торговые вывески начала XX века, которые волшебным образом 100 лет были под краской, и вдруг они всем видны. Вывески оказались совершенно золотым дном с точки зрения лайков и нашей вообще мотивации всё это реставрировать, мотивацией города об этом писать, смотреть, донатить, потому что красочная вывеска может сохраниться на абсолютно разрушенном неинтересном скучном доме и сама по себе рассказывать большую интересную историю. Люди будут ходить, фоткать, читать какие-то аннотации, слушать экскурсии. Им абсолютно неважно, кто в этом доме жил, есть ли у него какая-то мемориальность или ещё что-то.

Вывеска сама по себе — это прикольно. Почему? Потому что люди не любят большую историю. Люди любят маленькие истории, кто где жил, кто с кем спал, кто чем торговал. Это прикольно, это можно запомнить, потому что вывеска — это сфоткал, запостил, написал один абзац комментария и вот это, на мой достаточно банальный взгляд, и есть наследие, которое мы все в состоянии переварить. Большая история мемориальности, большие истории про архитектуру, стили и так далее — это для тех, кто этим интересуется. Такие люди есть, они среди нас, безусловно, это всё интересно. Обычному человеку, который гуляет по городу, важно сфоткать. Блин, Фалькевич. Кто такой? Когда я буду рассказывать про восстановленные вывески, расскажу про Фалькевича. Это классный чувак. Мы занимаемся этими вывесочками.

Я расскажу в том числе про то, как нам это удаётся делать без государственной помощи, расскажу про то, как нас хейтят. Хейтят не жители и органы государственной власти, а просто люди, просто в соцсетях, просто те, кто нас ненавидят. Зато у нас есть люди, которые нас любят. Например, Артемий Лебедев, по-моему, сегодня уже его упоминали, в общем, он постоянно нас поддерживает. Он любит всю эту историческую фактуру и исторические детальки, постоянно про нас пишет, потому что «в Москве даже что-то двухсотлетней давности — это уже примерно как Древняя Греция». Это действительно так. В Москве очень много сохранившихся как и в любом русском городе домов, по которым можно что-то такое обсуждать про стили и историю, но в Москве очень мало живых, понятных таких фактурных артефактов, по которым можно эту историю рассказывать человеческим языком. Вывески — это один из них.

Просто покажу, что мы восстановили. У нас нет никакой государственной поддержки, у нас нет фонда, у нас нет НКО, у нас нет персонала, у нас нет вообще ничего абсолютно, у нас нет никаких административных ресурсов. Тем не менее мы с 2012 года, не имея никаких денег и никаких возможностей, отреставрировали уже порядка 15 здоровенных объектов. Эта вывеска, наверно, метра четыре в ширину. Она огромная. Она дала принципиально новую жизнь дому. Это Кривоколенный переулок рядом с улицей Мясницкой. В Кривоколенный переулок никто специально не ходил с экскурсиями и с прогулками заглядывать на что-то. Это обычный серый дом. Он хороший, он 2014 года, такой подоконник высокий, красивый. Теперь у него есть своя история про инженера Фалькевича, и все экскурсии заворачивают в этот переулочек посмотреть, что там такого интересного.

Что мы делаем? У нас волшебным образом откуда-то появляется информация о том, что кто-то в Москве что-то на стене видел. Это происходит совершенно случайно. Нам постоянно все пишут, потому что нас все знают уже за все эти годы. Нам всё время сыпятся какие-то фоточки, что вот, здесь краска, здесь что-то ещё. Мы ездим, смотрим с реставраторами, понимаем, что в большинстве случаев это просто грязь, но иногда оказывается, что это действительно какой-то кусочек надписи. Фалькевич открылся с малюсенького фрагмента здесь, на букве «Ч». Ничего вообще не было, серая стена. Здесь отвалился кусочек штукатурки, и стало понятно, что это буковка.

Что мы делаем? Сначала мы идём к собственнику, в данном случае это была управляющая компания и жильцы дома, и рассказываем, как будет круто, если мы им что-то расчистим. Они говорят, что им это ничего не нужно, что вы сейчас расчистите нам похоронное бюро и нам всё это вообще не надо, уходите, у нас и так капремонт, стены рушатся, убирайтесь. Мы не уходим, остаёмся, говорим, что если что-то не так, то мы всё вернём, всё закрасим, всё починим. Они соглашаются в итоге. Если дом является объектом культурного наследия, мы идём в департамент культурного наследия и согласовываем работу.

У нас есть очень классная фишка, которую мы прям фактически с первого раза прочухали и теперь используем. Для того чтобы отреставрировать объект культурного наследия, нужны лицензии, нужен проект реставрации безумно дорого́й, как Виктория уже говорила. Он стоит действительно порядка 5—6 миллионов на здоровое здание. Это абсолютно бюрократический документ. Он, на самом деле, для реставрации не нужен, тем более для реставрации каких-то деталей. Соответственно, запустить этот процесс невозможно, если ты хочешь отреставрировать какой-то маленький фрагмент, но мы говорим, что мы просто помоем фасад. Мы говорим, что мы чуть-чуть вот здесь пошкрябаем. Есть такое понятие, как зондаж. Зондаж — это, когда ты отковырнул штукатурку, посмотрел, что там. Такие штуки согласуются очень быстро. Они требуют лицензирования, мы находим дружественных реставраторов, которые нам помогают просто подписать документы, но работают только в том случае, если тебе лично верят. То есть ты приходишь в департамент и говоришь: «На самом деле, мы сделаем реставрацию. Просто подпишите».

Мне очень часто ребята из других городов и даже из Питера говорят: «Ну, блин, у вас в Москве всё очень friendly с органами охраны, вам все идут навстречу, а у нас всё не так, нас никто не понимает, никто не слушает». У нас в Москве всё очень friendly, потому что мы этим занимаемся. То есть мы с 2012 года эту стенку прошибаем. Первые, наверно, лет пять своей работы мы потратили на то, что мы шерили результаты своего труда с городом. Мы всё время говорили, что это всё вместе с департаментом, что программа благоустройства «Моя улица» сохранила все фонарные столбики, которые, на самом деле, мы бегали, собирали из помоек, сами чистили и сами ставили на место. Мы всё время это отдавали для того, чтобы это friendly заработать. Теперь мы просто приходим в департамент, я надеюсь, что они нас не слышат сейчас. Мы просто приходим в департамент, говорим: «Подпишите нам, пожалуйста, бумажку. Мы сделаем всё хорошо». Они говорят: «Конечно, конечно, наши зайчики». Поэтому действительно, несмотря на то, что законодательство очень тугое, очень душное и непонятное, если департамент видит, что это активизм не протестный, а активизм созидательный, который не говорит просто «Пойдите и сделайте, а мы будем просто лайкать в соцсетях и хейтить, если нам не понравится», а если активисты приходят и говорят «Мы всё сделали сами, всё-всё вообще, ничего не надо, просто приходите, выпейте с нами на открытии», тогда это всё начинает работать потихонечку. Законодательство само себя начинает обходить.

Чуть-чуть картиночек. Например, все знают, что такое фарфор Кузнецова, наверно. Чашки знаменитые и так далее. На Мясницкой есть у нас тоже в центре рядом с тем же Фалькевичем торговый дом Кузнецова, он так называется Дом фарфора, он с дореволюционного времени. Эти вывески никогда не было видно, кроме самого начала XX века. Их сразу после революции закрасили, завесили, ничего не было. Мы что-то раз, пошли, поковырялись, а там, оказывается, гранитные вывески с выдолбленными, как на памятнике, буквами покрыты сусальным золотом. Мы это расчистили в прошлом году. Теперь все ходят, показывают с полной уверенностью, что Дом фарфора Кузнецова всю жизнь стоит с этими вывесками, потому что как ещё? Это же Дом фарфора.

Это очень интересная штучка. Я думаю, что в небольших городах их сохранилось больше. Может быть, они выглядят не так, но они на эту же тему. Это старинный номер дома. Здесь написано «РОГЧ 2 УЧ № 537». Это монолитная прям штука в заборе дома в районе Таганки в Москве. Она означает, что это Рогожская полицейская часть, 2 участок и 537 дом. Причём улица маленькая. 537 дома не может быть. На самом деле, до революции была нумерация по частям. Не по улицам, как мы сейчас привыкли. Таких табличек две осталось всего в Москве, на которых написана дореволюционная система нумерации домов. Одна из них была закрашена, вся разбита. Мы её отреставрировали в таком виде. Тоже краеведы, которые водят экскурсии, они стоят и полчаса рассказывают про административное деление Москвы в XIX веке, как это всё было устроено, как делился город на части, как были полицейские и пожарные части. Это целые истории, которые можно стоять и рассказывать не у дома, а у таблички. Да, это круто. К этой табличке я потом ещё вернусь, когда буду рассказывать про то, как нас ненавидят профессиональные реставраторы именно за эту вывеску «Артель Хлебопёк Булочная», которая относится к 20-м годам XX века. Это нэповская обычная артель, но она на миленьком домике XVIII века. Я потом расскажу, как это всё безобразно.

Например, такая офигенная штука. Чувак штукатурил фасады. На шестом этаже сделал гигантскую такую три на три метра рекламу себе. Если вам тоже штукатурка нужна, позвоните. Её нашли, 1913 год — дореволюционная штука. Пятизначные номера. В Москве они, соответственно, семизначные. Какие-то такие штучки — это всё начало XX века.

Если кто-то любит ездить в Москву погулять на Патриарших, вы эту штуку видели и тоже все считали, что это вывеска, которая висит там с 1914 года, с момента открытия аптеки в этом доме. Это одна из старейших аптек в Москве. На самом деле, мы её отреставрировали девять лет назад в 2012 году. Это самая первая наша вывеска.

Вот, это важная вещь. Это вывески торговых рядом в Туле. На самом деле, там три огромные арки. Все три с разными надписями. Это круто не тем, что это галантерейные товары, а тем, что, это на здании военной прокуратуры, которое открылись при ремонте. Военные сказали: «Если вы ничего не испортите, делайте что хотите». Они сказали, значит, они сделают точно. Самое классное, что это делала именно тульская коммуна. Деньги они собирали сами. Мы им помогли информационно, административно, помогали договариваться с теми, кто проводил ремонт и с органами охраны чуть-чуть, но, на самом деле, всё сделали сами. Они подняли гигантскую сумму — 400 тысяч рублей. Для Тулы это очень много. Это показатель того, что, на самом деле, любой небольшой город может такие вещи разруливать.

Расскажу про мозаику. Про мозаику классная детективная история. Расскажу долго, но прикольно. На сегодняшний день это единственный наш опыт восстановления мозаик. Мозаики — сейчас очень больная тема для всех, потому что они рушатся и в отличие от домов, от каких-нибудь наличников и так далее они жутко дорогие в восстановлении, потому что каждая эта штучечка состоит из тысяч и тысяч кусочков. Это очень дорого, в том числе очень проблематично, потому что мозаика на чём-то. Как уже говорила Люба, если мозаика на жилом доме, который сносится, с ней делать нечего. Она гигантская, её перенести вообще некуда. В Москве единицы примеров, когда застройщик снял мозаику со стены и перенёс её на свежепостроенное или свежеотремонтированное здание в неизменном виде. На самом деле, с такой байдой, которая 32 квадратных метра, делать вообще нечего. Это просто капец, поэтому, к сожалению, мозаики гибнут сейчас активнее. Это то самое советское наследие, которое в основном сейчас ещё никто не понимает.

Экспертам нравится модернизм, потому что модернизм сейчас раскрученная тема. Прикольно, вся эта брежневская олимпиада 1980, давайте посмотрим, как этот брутализм, все эти бетонные конструкции, как это классно, как это круто — на их фоне фоткаться. Простой человек не понимает. Реально они считают, что это полный трэш, потому что такого дерьма в любом городе тонны, оно рушится, оно неинтересное, это советская пропаганда и зачем она нужна? У нас аргумент очень простой, когда нам говорят: «Зачем вы вообще восстанавливаете какую-нибудь советскую 50-х годов надпись?» Мы говорим: «Вы её делали? Она не ваша. Она есть. Если мы её не будем восстанавливать, её не будет». Это, собственно, весь аргумент. Мы не можем здесь стоять и утверждать, что XVII век более ценная архитектура, чем XIX век. Это не так. XIX век интереснее, архитектурно интереснее, мемориально интереснее для нас нынешних. XVII век древнее и ценнее. XX век ровно такой же. Мы из него все выросли. Это всё есть наша голова и наши ноги. Если мы сейчас этого лишимся, потом будем бегать в истерике всё это собирать по помойкам. Именно про эти помойки как раз эта история про мозаики.

Это мозаика Московского электронного завода. Она очень типовая, на самом деле. Я сразу на открытии говорила, что ничего уникального в ней нет, потому что это действительно типовая советская агитка. Таких мозаик по домам культуры, по заводам миллион, но их остаётся очень мало. Вот, так она выглядела. Это не худший её вариант. Это после того, как её украли, но до того, как она ещё вся осыпалась. Если вы посмотрите здесь, то у нас центральная история с профилями. Здесь этих центральных профилей нет. Тут какой-то трэшачок немножко замазанный, непонятный. Выяснилось, что её украли.

Случайно открывается в Москве новое кафе, где хрясь и эти штуки на стене. Я не знаю, что делают краеведы в модных кафе, но они пришли, увидели, что там реально профиль, и узнали, что это была мозаика с электронного завода. А у них это всё висит в инстаграме. Начался жуткий, просто безобра́зный срач. То, что мы все любим. Наше наследие топчут ногами! Какие-то наркомы там курят и т. д. Я всё это читаю и думаю: «Блин, ребята, вы что вообще? Вы бы хотя бы подошли и спросили, где они это взяли». Я, конечно, нашла владельца кафе. Говорю: «Что было?» Он говорит: «Мы на Авито купили за 15 тысяч рублей». Они купили прям 4 листа. Я говорю: «А вас ничего не смутило?» Он говорит: «Меня смутило, что когда я спросил, какого она размера, меня спросили, какого мне надо». Типа мы вам вырежем столько, сколько нужно. Они сбе́гали и вырезали ровно под размер их стены. Они действительно купили за 15 тысяч рублей на Авито. На самом деле, на Авито продаётся мозаик со старых советских снесённых заводов вагон. Продаётся гораздо дороже. Это востребовано очень, потому что вся эта винтажная тема совершенно уже свободно, на мой взгляд, в сознании людей двадцатилетних очень свободна от пропаганды, потому что это просто прикольный бабушкин ковёр. Они покупают с удовольствием. Я посмотрела, что пишут. Говорю: «Вы знаете, вас сейчас закроют. Там такие активисты. Давайте вы вернёте?» Они говорят: «Блин, ну, ладно. Давайте вернём. 15 тысяч — фиг с ними». Я говорю: «Всё, отлично. Сейчас я сбе́гаю на завод и договорюсь». Позвонила на завод. Говорю: «У вас украли мозаику». Он говорит: «Да ладно! У нас была мозаика! Да вы что!» Они не знали, что у них была мозаика, потому что она в таком состоянии. Они тоже сбе́гали, посмотрели. Говорят: «Блин, мы хотим обратно!»

В итоге получилось так, что мы решили заняться этой мозаикой, хотя это не очень наш профиль. Нам нужно было соединить эти остатки безобра́зные с этими ворованными плитами, понять, что там не хватает огромного количества плиточек, из которых сложена мозаика, и придумать, что делать. Выглядело это безобразно, потому что это плитки, осыпавшиеся с мозаики. Непонятно, где были и на каких частях. Так выглядели закрашенные плиты. Это всё треснутое, битое, закрашенное, проковырянное такое.

Ничего, мы нашли чуваков, которые в Питере льют керамику, именно керамическую плитку. У нас нашлось 16 цветов, несмотря на то, что сама мозаика выглядит достаточно такой монохромной, там на самом деле 16 цветов. Они все сложные, там всякие разные оттенки. Какие-то с пузыриками, какие-то без, какие-то матовые, какие-то глянцевые для того, чтобы она была такая вся немножечко волшебная. Они нам очень-очень долго колеровали всё это. Отлили эти самые 16 цветов, прислали из Питера. У нас фактически сохранились только центральные объекты, которые мы забрали из кафе, а всё остальное пришлось выкладывать заново. Нам сильно повезло с тем, что тут ни черта не видно, но здесь на серых листах, на которых раньше была мозаика, что-то нарисовано. Это что-то — это, на самом деле, профиль изображения. Благодаря ему мы смогли восстановить картинку даже в тех местах, в которых ничего не сохранилось из мозаичных плиточек.

Вот, мы сняли все плиты, в мастерской их отреставрировали. Всю зиму шла работа. Взяли профессионального мозаичиста. У нас бюджет получился около миллиона, но это на самом деле миллион в том числе с монтажом, потому что мы сняли его с того каркаса, который был в мозаике раньше, перевесили на стену дома на территории того же завода, просто в 100 метрах оттуда, потому что фундаментальности нет, и всё как-то держится более-менее. С каких-то каркасов отдельно стоя́щих это всё падает, сыпется и корёжится зимой.

На самом деле, все очень довольны, доволен завод. Часть территории — это завод по-прежнему, а на другой части территории находится креативный кластер, в котором куча граффити. Они зовут прям именитых граффитчиков, всё у них такое модное, красивое. Эта штука очень прикольно вписалась, потому что граффити — это то, что наследует советскую традицию всех этих муралов огромных. Это просто другой язык, другая техника, но суть та же самая. Мы создаём какую-то картинку, которая нам задаёт настроение. Настроение тогда было работать, а сейчас немножечко побухивать, но в принципе смысл абсолютно тот же. Нам нужно на позитивчике идти куда-то вперёд. Эта штука так и работает. Она сейчас стоит, окружённая всеми этими кафешечками и какими-то зонами отдыха, прогулок и большими граффити, смотрится очень актуально, интересно, необычно.

Расскажу сначала про мифы, с которыми мы сталкиваемся и которые успешно преодолеваем.

История о том, что точечную реставрацию невозможно согласовать. Я уже говорила о том, что мы запросто обходим эту тему, иначе формулируя запрос к органам. Иногда бывает так, что отреставрированная выставка смотрится немножко странно. Этот дом — его реставрация ждёт через очень много лет, и он там весь обветшалый, на нём внезапно этот кусок с вывеской. Ничего страшного. Всем это интересно тем не менее. Все видят, что это старенький, подлинный домик, что у этой вывески есть история. Она большая, длинная, связана с переименованием улиц. Ничего себе! Точечная работа и владельцев здания вообще не смутило, что мы у них кусок здания отреставрируем, а всё остальное не тронем. Им прикольно. Мы получили какую-то награду от журнала AD. Мы на неё не пошли, забили, а собственник пошёл, получил награду. Такой: «Как мне приятно! А что вы не пришли?» Довольный-довольный ходит, хотя в момент, когда я к нему пришла с предложением, ему было абсолютно всё равно. Ему было нужно просто отпихаться от органов охраны, что у него что-то происходит. Поэтому, когда вам говорят о том, что вы не можете отреставрировать один наличник, не можете отреставрировать одну дверь, не можете починить крыльцо, а всё остальное не трогать — это неправда. На самом деле, можно. Это можно и согласовать, и договориться, и выглядеть это будет нормально, потому что это даст возможность зданию жить потом лучше.

Что дальше? Наследие неинтересно ни собственникам, ни горожанам. Это на самом деле то, о чём говорила Виктория. Это действительно так, к сожалению. Ровно этой темой мы занимаемся все эти годы. Знакомая картина на всех телеэкранах страны: были деревянные рамы, стало чёрт знает, что. К сожалению, действительно, собственники гораздо больше думают о комфорте, чем о наследии. Они не понимают всего этого материала. Мы всё это совершенно не нужно. Когда, например, мы приходим в жилой дом с предложением сохранить какую-нибудь дверь старую, деревянную или ещё что-то, обычно такая примерно картина. То есть это на самом деле никому не нужно. Очень простая история.

Мы возвращаемся к Фалькевичу. Жильцам дома было абсолютно всё равно. Ничего не интересно. Из них практически никто не скидывался на реставрацию, и мы никогда не требуем от жильцов ничего. Просто разрешите и всё. Я думаю, что когда Том Сойер будет рассказывать о своей активности, тоже все узнаете, что даже если ремонтируется целый дом, в котором живёт одна семья, как правило, они ничем не вкладываются. Это нормально абсолютно. Жители ничем не вкладывались, им было абсолютно всё равно. После того, как мы закончили, они увидели, что все ходят, смотрят на это, все лайкают, там на самом деле не отвратительные мужики всем этим занимаются, сидят три симпатичные девочки, кисточками водят, такое всё мимимишное. Потом мы их зовём на открытие, все напиваются, всё так здорово. Они это начинают чувствовать своим.

У нас недавно была история про то, что эта вывеска попала в... Дом не является памятником, соответственно, вывеска не входит ни в какой предмет охраны. Она попала в программу борьбы с граффити, потому что любая надпись, не занесённая в предмет охраны памятников, считается граффити. Её должны были закрасить. У нас откуда-то взялся сочувствующий человек во всей этой жилинспекции, который нам сказал: «Бегите, спасайте!» Мы привлекли жителей, мы привлекли управляющую компанию, мы привлекли органы охраны памятников в Москве, которые совместно защитили эту штуку от Мосжилинспекции, объяснили, что она является исторической надписью. Там целая работа с письмами. Мы её спасли навсегда. Это на самом деле не только благодаря тому, что мы активисты или органы охраны памятников нас любят, а благодаря тому, что жители эту штуку уже считают своей, она им нравится. Как я уже говорила, для того чтобы что-то получать от жизни, нужно сначала что-то дать, дать много и бесплатно, тогда у них проснётся какое-то желание всё это сохранять.

Никто не будет платить за чужую собственность. Как мы собираем деньги? Мы просто говорим: «Дайте, пожалуйста, денег». У нас бюджет одной реставрации в диапазоне примерно от 300 тысяч. Миллион с мозаикой — это на самом деле исключительная история, потому что в основном это 300, 400, 500, 600 тысяч. Казалось бы, много, но сама реставрация месяц готовится, потом ещё месяца два идёт. За три месяца насобирать такую сумму несложно. Чем дальше, тем проще, потому что люди про нас знают, скидываются, появляются всё время какие-то спонсоры. Если вы хотите какие-то деньги поднимать, то спонсорами надо работать. Это достаточно эффективная тема, потому что корпоративный донор в состоянии дать 100 тысяч разом. Для него это немного. Насобирать 100 тысяч по людям достаточно проблематично.

Есть какие-то доноры, какие-то спонсоры. Тот же самый Лебедев, но он не единственный, кто постоянно нам даёт денег по чуть-чуть.

Есть тема с мерчем. То, что сейчас показывала Люба, на самом деле, очень хорошо работающая тема, потому что люди, которые уже дали тысячу рублей, они с удовольствием ещё купят магнитик, они купят книжечку, они купят что-то ещё. Это тоже работает на продажи.

Есть тема с коллаборациями со всякими сообществами гидов, краеведов и всякими блогерами, которые пишут про город, которые тоже водят экскурсии, донатят, потому что для них это не благотворительность, а хлеб. Все эти вывески и отреставрированные дома — это их объекты, про которые они рассказывают на прогулках. Для них это на самом деле и есть то, на чём они зарабатывают деньги. Если с ними правильно работать, они приносят деньги в копилку. Достаточно буквально человек 100, чтобы это всё раскачалось, профинансировалось.

Мы потому и называемся коммуной, потому что мы очень с иронией относимся к феномену частной собственности. Мы считаем, что наследие общее. То, что человек владеет каким-то объектом культурного наследия — это его обязательство, а не его источник дохода. Нам говорят: «Зачем вы реставрируете? Это же должен делать собственник. Там живут люди, они на этом зарабатывают». Они сегодня живут, завтра не живут, послезавтра они умерли, потом они уехали. Собственники сменились. У нас есть куча примеров, когда под вывеской кондитерской, которую мы отреставрировали лет, наверно, 6—7 назад, уже сменилось четыре кафе. Всё никто не трогает эту вывеску. Они никому не мешает. Никакой собственник, на самом деле, к ней не привязан и никакой собственник ничего не должен. Если бы мы говорили, что собственник, который находится под ней, обязан её реставрировать и содержать, а он через год съехал, достаточно неадекватная тема. Мы по этой улице ходим каждый день. Соответственно, она наша.

У нас есть помимо каких-то мифов, которые мешают людям начать заниматься всеми этими реставрациями, у нас есть и какой-то постэффект, когда нас постоянно критикуют. Нас критикуют за то, что мы восстанавливаем советские вывески. Большинство картинок, которые я показывала, раннего советского периода. Дореволюционные, 20-е годы. Тут очень прикольная история. Это тоже Патриаршие. Здесь, если видно, кратка над «Й» похожа на летучую мышку. Мы на открытии сказали: «Это летучая мышка, здесь же Патриаршие, здесь Булгаков. Наверняка он видел эту вывеску». Теперь в куче путеводителей Патриарших написано, что это зубной врач, к которому ходил Булгаков. На самом деле, это не так. Мы даже знаем, как его зовут. Он никакого отношения к Булгакову не имеет. Эта штука начинает жить какой-то своей хитрой жизнью.

Это 20-е годы. Это один из самых странных наших объектов, потому что действительно миленький домик XVIII века, на котором эта байда. Реально вывеска Почты России. Не самый исторический арендатор, который может быть и не самая историческая вывеска, которая может быть. Что мы говорим в таких случаях? Напротив этого дома жила Айседора Дункан. Волшебная школа, которую ей дали, когда она приехала в Россию, она прям ровно напротив находится. Это как раз тот период, когда она там жила. То есть она 100% даже если она туда не ходила, хотя судя по тому, какая она была толстенькая, она ходила туда и ела. Даже если она туда не ходила, она смотрела с балкона точно на эту вывеску. Вот, она как бы живая история.

Про этот дом ничего интересного неизвестно. В этом доме жил какой-то Капустин, у него тоже была бакалейная лавка, да и пёс бы с ним. Мы про неё ничего не знаем. Наличники здесь какие-то, ну и что?

А вот это живая тема. Мы знаем, как звали этих людей. Здесь есть очень интересная, её не видно, но есть подпись художника. Это довольно уникально, потому что даже Пиросмани, по-моему, не подписывал свои вывески, а тут Максимов себя увековечил. Не нам решать, 20-е годы ценнее XVIII века или нет. Есть куча народа, которая считает, что ценнее. Есть куча народа, которая считает, что до 17-го года в России не было ни истории, ни архитектуры. Они в общем-то во многом правы.

Всё закрасят. Про «всё закрасят» я только что рассказывала историю. Если у нас надпись на объекте культурного наследия, мы всегда добиваемся включения в предмет охраны. Это не так сложно сделать. Предмет охраны — это достаточно гибкая вещь, которую можно дополнять. Для того чтобы всё это грамотно сделать, нужно получить паспорт объекта, посмотреть, что там написано в предмете охраны. В 90% случаев вы увидите, что там написано чёрт знает, что. Это всё так звучит, когда вы собственник и приходите в органы охраны, спрашиваете, что вам можно. Вам скажут, что ничего нельзя. У вас в предмете охраны. Если возьмёте документ, вы увидите, что у вас в предмете охраны размеры стен. Больше ничего. Ни материалов, ни формы наличников, ничего.

Мы берём реставраторов, мы берём историков, мы прописываем предмет охраны подробнее. Нам органы охраны за это благодарны, потому что мы им помогаем урегулировать их отношения с будущими собственниками. К ним приходит новый арендатор или новый владелец помещения. Ему прямо предъявляют, что можно делать, а что нельзя делать. Вопросов нет. Если это не объект культурного наследия, то мы продолжаем всё время работать с жителями. Эта история с Фалькевичем, когда я вам говорила, что признали граффити, а потом признали обратно, она так работает. Достаточно не зевать. Ничего не закрасят.

Ещё нам говорят: «Почему у вас реставрация стоит полмиллиона, если всё можно взять и просто покрасить всё краской из Леруа Мерлен?» На самом деле, нельзя, потому что у нас всегда работают только профессиональные реставраторы. Даже покажу, наверно, не это, а то, как мы выглядели эти надписи, когда мы сняли штукатурку, но ещё не начали реставрацию. Вот, оно такое. Это ни один волонтёр не закрасит и не очистит, потому что здесь сыпется штукатурный слой, здесь всё вообще на соплях, здесь вбиты непонятные анкеры непонятно для чего. Если их вытащить, всё это начинает сыпаться. Для того чтобы понять, какого цвета краска на самом деле, её нужно счистить и химически проанализировать. Это всё-всё полностью реставрационная работа.

У нас часто работают волонтёры. Они обычно работают на самом таком первичном этапе, когда надо что-то отмыть, отлепить штукатурку, очистить ржавчину, если металлическая какая-то конструкция. Потом приходят профессиональные реставраторы, которые по миллиметру в день все эти штуки расчищают, укрепляют специальными реставрационными растворами и приводят в порядок, никогда ничего не фантазируя, а только восстанавливая то, что было.

Вот в таком это состоянии — совершенно не волонтёрская история для восстановления.

Вот это та самая булочная-кондитерская, под которой сменилось уже четыре собственника. Здесь интересная штука, кстати, наверно, отсюда не видно, но здесь под буквами «А» и «Я» видны другие буквы «А» и «Я». Видно что-нибудь? Голубенькие такие. Это булочная. У неё очень прикольно расшифровывается эта штука. Это отдел московского городского кооператива инвалидных обществ. Какая-то целая история про то, что в картели инвалидов объединялись в том числе и не инвалиды, потому что у них были шикарные налоговые преференции, поэтому в Москве была куча инвалидных картелей. Больше, чем было на самом деле инвалидов в 20-е годы. «АЯ» — это остатки дореволюционной булочной до 16-го года. С 16-го по 17-й там была дореволюционная, красивая, большая булочная. Всё, что мы от неё нашли — это две буковки. Мы их оставили. Это тоже волонтёры не в состоянии сделать. Это чистая реставрация, потому что это много-много слоёв краски, которые нужно посмотреть, изучить и понять, какой из них более древний.

Всё. Давайте вопросики.

Вопрос: Скажите, пожалуйста, как вы относитесь к таким псевдовывескам?

Наталья Тарнавская: Я поняла, вы про Рыбинск. Очень плохо. Честно, я всё время об этом говорю. Я не знаю, знают ли остальные слушатели про это. Короче, я специально сказала о том, что мы ничего никогда не додумываем, а делаем именно консервацию, реставрацию того, что мы нашли. Если в стене отвалился кусок, под которым вообще непонятно, что было, мы оставим отвалившийся кусок. Сейчас есть история с игрой в ретро. В частности, в Рыбинске сделали весь квартал в центре. Там сделали специальный дизайн-код, когда все вывески всех современных магазинов, как «Пятёрочка», «Магнит», «Нотариус», делаются только в дореволюционном стиле, только такое псевдо.

Я честно скажу, что это, конечно, прикольная игра, но они заигрались, потому что мы с вами умные, а турист приезжает и вообще ничего не соображает, XVII век это был или будет ещё. Когда такое всё глянцевое ретро, это гигантское поле для новоделов, к сожалению. Как раз то, о чём мы говорим, когда дом сносится, строится типа старенький, типа подобие, и это, естественно, больше нравится туристу, чем все эти развалины, потому что до развалин нужно, к сожалению, потренировать насмотренность и воспитать в себе вкус, чтобы тебе начали нравиться руины. Это такой немножко опыт. Я плохо отношусь, потому что это такое — чуть-чуть много. Я считаю, что оно людям дурит голову, к сожалению. Я думаю, что у Рыбинска, всё-таки, это нивелирует ценность подлинного города. Вся вот эта вот игрушечка мне не нравится совсем.

Вопрос: Как вы относитесь к вывескам на иностранном языке с импортными буквами?

Наталья Тарнавская: Они у нас запрещены же. У них же всегда есть дубль на русском языке. У нас же есть требование к вывескам, насколько я понимаю. Я честно скажу, что я к этому отношусь абсолютно лояльно, потому что вывеска на иностранном языке и ничего в этом странного нет.

Вопрос: А если в русское слово вставляют иностранные буквы?

Наталья Тарнавская: Ну, бог им судья.

Вопрос: Наша боль, наверно, города Владимира — это мозаики на советских панельках. У нас уже несколько скандалов было в разных частях города. На Балакирева у нас квартал композиторов, там есть панно с Балакиревым и там нотный стан. Она из четырёх, по-моему, панелей состоит. В итоге одну закрасили — и всё.

Наталья Тарнавская: Я поняла, да. Смотрите, с мозаиками тема такая, что... Кстати, я продолжу ту тему, которую Люба озвучивала. Мы, когда открывали мозаику КПСС, заместитель департамента культурного наследия Юлия Логинова нам сказала, что на наши предъявы, почему мозаики не стоят на охране, она сказала: «А почему вы их не подаёте на охрану?» Да, это мы, оказывается, виноваты. На самом деле, с мозаиками тема тяжёлая. Я уже говорила, что восстановление мозаики — это действительно сотни тысяч. Гораздо дороже, чем любая другая реставрация. Мы своей работой показали, что это можно вытянуть. В Москве есть примеры. Я надеюсь, что они есть не только в Москве, но не уверена, что они в регионах есть. Есть примеры, когда собственник снимает мозаику и переносит её на новое здание. У нас так сделали на Щёлковском автовокзале, у нас так сделали на стадионе юных пионеров. Найдите, если вас это беспокоит, найдите маленькую мозаику, соберите денег, отреставрируйте и ходите всем показывайте. Десять кейсов таких по городу помогут проявить к этому хотя бы какой-то интерес.

Я уже говорила, что мы, вполне возможно, что будем общую программу с Роскосмосом, который хочет отреставрировать целую серию мозаик на космические темы по всей России. Их очень много с Гагариным, с Циолковским, со спутниками и так далее. Это значит, что есть интерес к таким объектом, потому что они зрелищные и красивые. Делать с этим ничего не надо, нужно взять и сделать что-то самим для того, чтобы у жильцов дома проснулся хоть какой-то интерес. Я, правда, посоветовала бы, если по мозаикам болит, найти маленькую, наверняка они есть какие-нибудь у подъездов или на предприятиях остались, и попробовать её своими силами хотя бы отмыть сначала, посмотреть, есть ли там какие-то утраты, показать, как она выглядит «до» и «после». Это уже будет тема для того, чтобы какие-то, может быть, в сообществах раскачивать интересы к мозаикам. Ставить на охрану. По архивам можно искать художников. Если у них есть автор известный, если это уникальная мозаика, тогда это повышает шанс быть поставленной на охрану. Пытаться как-то на эту тему говорить. Ничего нельзя. Мы можем только сами что-то делать.

Вопрос: Наталья, получается, что отдельно мозаику на охрану всё-таки...

Наталья Тарнавская: Наши уверяют, что можно. Надо пробовать. Я не знаю, как у них процесс. Я могу узнать, как процесс заявления постановки... Например, детская книга, которую недавно реставрировали у нас, она поставлена отдельно на охрану. Я могу узнать процедуру, как это всё выглядело, как они её заявляли, как что и сколько это всё времени заняло, что им потребовалось для доказательства её уникальности. Как-то можно, значит.

Вопрос: Мы пробовали. Я лично подавала в нашу инспекцию по охране памятников два заявления на две мозаики и получила отказ. Официальные причины в отказе не пишут, но в личном разговоре было сказано, что нельзя поставить отдельно мозаику без здания.

Наталья Тарнавская: Понятно, значит, нужны какие-то кейсы. Нужны кейсы с переносом мозаик. Если во Владимире есть сообщество тех, кто любит модернизм и тех, кто любит советское монументальное искусство, надо взять какой-то объект, который можно бескровно максимально отреставрировать или перенести, потратить на это два года, но действительно своими силами что-то сделать и потом уже ходить к департаменту охраны и показывать: «Смотрите, смотрите, мы сами всё сделали. Всё это просто и быстро. Давайте сделаем дальше».

Они на самом деле очень все пуганые. Органы охраны большинстве своём не эксперты по реставрации. С одной стороны, с ними тяжело разговаривать. С другой стороны, дают возможность им вешать лапшу на уши, потому что они не знают ни терминологии, ни материалов, ничего. При этом они пугливые, потому что они не понимают, что делать и за что им может прилететь. Надо выбрать какие-то истории максимально для них безболезненные, сделать всё за них, потом прийти и сказать: «Смотрите, это сделали мы с вами. Пойдёмте этим гордиться на весь город». У них, наверно, что-то в голове будет шевелиться, я думаю. У нас так работает. По-другому никак. У нас, несмотря на то что все говорят, что у нас в Москве всё так шоколадно, всё классно и куча денег, у нас на самом деле пять лет назад был такой же мрак. Никто вообще не соображал, что можно волонтёрам что-то доделать. Их можно только наказать и посадить. Ничего, всё работает.

Вопрос: Я хочу ещё отметить, что вы говорите, что вам сказали: «Почему у вас мозаики не на охране?» Так, наверно, в случаях с мозаиками и подобными вещами для нас как для волонтёров или активистов, кто хочет с ними что-то сделать, восстановить, пока на этом этапе лучше, чтобы они стояли не на охране.

Наталья Тарнавская: Это правда, да, абсолютно. Так же, как для Том Сойера.

Реплика: Лучше тогда сначала её...

Наталья Тарнавская: Привести в порядок, да. Да, то есть если вы видите что-то рушащееся прям капитально, то, конечно, это лучше не заявлять на охрану, а сначала чинить. Потом ставить на охрану то, что хорошо себя чувствует. Я всех призываю не ждать ничего вообще от города, вынести за скобки город, сделать самим и смотреть, что получается, как на это реагируют ваши соседи, потом уже чиновники. Просто это долго очень. Это не за сезон, это не 5 лет. Это прям долгая жизнь.

Вопрос: Наверно, ещё чуть-чуть возвращаясь к вывескам, но тоже не совсем по вашему профилю, но, может быть, сможете немножко нам рассказать. Советские уже вывески типа световых вывесок. Поскольку у нас во Владимира дореволюционных или начала века...

Наталья Тарнавская: У вас их много, вы просто не видите их.

Вопрос: Да, по крайней мере, не знаем о них. Сохранились где-то вывески, а где-то просто надписи на домах, как у нас 850-летия дом, там «Родине — слава!»... В Москве ведь тоже этим занимаются?

Наталья Тарнавская: Да. Этим занимаются. Их, по-моему, практически невозможно сейчас поставить на охрану, потому что должно пройти 40 лет минимум с момента их установки. Они всё ещё новее. Нужно начинать общение с собственниками, потому что световую вывеску нужно как минимум запитать для того, чтобы она работала. Она должна принадлежать кому-то. Этот кто-то должен сказать, что он будет не против её включать в розетку. Этого уже достаточно для того, чтобы её восстановить, потому что тогда собственник просто идёт, не знаю, как называется во Владимире, у нас это Москомархитектура, которая занимается этим всем, приходит и рассказывает, что она не является рекламой, торговой вывеской не является. Это всё можно оформить. Это сложно, но можно оформить. У нас таких историй несколько. Если это не памятник, если у вас висит вывеска «Парикмахерская», а парикмахерской под ней нет, то эта вывеска может быть декоративной. Для этого нужна воля собственника. Тогда ей можно заниматься и восстанавливать.

Все знают, что есть фонд «Внимание» в России? Фонд «Внимание» — это бесценная вещь для ситуаций, когда вы знаете, что делать, у вас есть руки и силы, но нет денег. Фонд «Внимание», который основал Варламов, занимается как раз привлечением денег на восстановление исторической среды. Для того чтобы получить денег, надо написать заявку с обоснованием, с чёткой сметой. Если вы ничего не умеете, то ребята, работающие в фонде, вам помогут это сделать, но они спасли уже десятки объектов таким образом. Если вы действительно в тупи́ке и понимаете, что у вас силы есть, а денег собрать не можете, то сотни тысяч и даже несколько миллионов — это подъёмная тема, по мозаикам в том числе. Они собирают 3,5 миллиона на реставрацию мозаики в Королёве, и соберут. В любом случае всю административную работу и все скандалы придётся вывозить самим, но деньги реально найти через фонд в том числе.

Вопрос: Ещё вопрос про световые вывески. Если, условно говоря, «Воинская аптека», а аптеки нет, то она служит декоративной, но те же госорганы или кто-то ещё, жители и туристы не говорят, что это дезориентирует? Мы хотим найти аптеку, мы видим аптеку, а аптеки нет.

Наталья Тарнавская: Да, значит, читайте внимательнее. Не всем пожеланиям жителей можно потакать. У нас сейчас переименовывают площадь Каланчёвскую в Москве в Площадь трёх вокзалов, потому что люди хотят видеть три вокзала. Я думаю, что люди сходят, почитают путеводитель и передумают. Дезориентирует, и что теперь? У нас же есть старинные дома, на которых написано «Законодательное собрание», а его там нет. И что теперь?

Вопрос: Это к вопросу просто о том, как...

Наталья Тарнавская: Это вопрос краеведов, на самом деле. Краеведы же могут не согласовывать, таблички повесить, их потом выбросят, они новые повесят. Работать над тем, чтобы город знал о том, что у них такое находится. Это вопрос, я считаю, к сообществу краеведческому.

Вопрос: Вполне может быть, но касаемо вывесок, да, у нас владимирцы знают, что у нас на старинных улицах один товарищ по своему желанию стал вывешивать таблички со старыми названиями. В скобках он писал то, которое дано в советское время, но которое находится до сих пор. Частично их снимали, частично они до сих пор висят. У меня к этому двоякое отношение, потому что, когда я несколько лет назад первый раз приехала в Рязань, у них там тоже такая история есть. Я смотрю в центре города на дом, на название улицы. Там написано «улица Соборная», а в скобках улица «...», в таком духе. Я смотрю и не понимаю, на какой улице я нахожусь, потому что мне надо сориентироваться по картам.

Наталья Тарнавская: Это сейчас много, где. Они пишут там «Бывшая ул. Революции».

Реплика: Если делать два названия, то как-то более их разграничивать.

Наталья Тарнавская: Писать, какое бывшее, да, но это вопрос к визуалу.

Вопрос: Наталья, может, пока у нас время позволяет, вы расскажете про то, что делаете сейчас?

Наталья Тарнавская: У меня нет с собой картинок, потому что эту штуку сейчас невозможно, к сожалению, сфотографировать целиком. Она вся лесами завешана. Кто в Москву собирается в ближайшие недели, мы 16 октября будем открывать новую вывеску. Очень крутая тема. Керамико-плиточный завод, который работал ещё до революции, делал обычную плиточку довольно скучную. В советское время его сделали Московским керамико-плиточным заводом. Туда пришёл гиперчеловек, которого звали Алексей Филиппов. Это гуру советской керамики, который мечтал вернуть такую достаточно лаконичную и функциональную тему советской керамики, мечтал вернуть все русские узоры, русские шрифты, русские технологии изразца. Ему удалось помирить дореволюционную школу богатейшую с советской утилитарностью и советским праздником таким. Они отделали все керамические станции первых линий московского метро, сталинское керамическое метро, киевское, арбатское. Везде, где вот такая фигурная керамика, фигурная керамическая плитка — это они сделали. Они сделали два павильона ВДНХ самых роскошных — Украина и Метеорология, по-моему, где керамический декор. Там сделали всю красивую советскую керамику именно интерьерную. Там нашлась под краской вывеска «Керамико-плиточный завод», здоровая, во всю ширину здания, классная. Она была закрашена. Никто её не видел много десятилетий. Сейчас мы её отмываем. Отмыли, выяснилось, что она там вся с осколами, с копотью, с отслаивающейся плиткой. Укрепляем, реставрируем красочный слой.

Вопрос: Ещё одна история из нашего города. Есть у нас микрорайон Заклязьменский. Там ничего, часть города, хотя она сейчас немного застраивается. Там на одном из домов есть старое граффити 90-х годов Виктора Цоя и Джимми Хендрикса. Там целая история. Жители нам рассказали, что какой-то из местных жителей нарисовал это граффити. Сейчас оно уже облетает. Ему уже больше 20 лет. В среднем оно состоянии. Жители хотят, чтобы его отреставрировали. На ваш взгляд, является ли это тоже каким-то объектом культурного наследия, который сто́ит восстанавливать?

Наталья Тарнавская: Конечно! Есть историческая ценность, а есть мемориальная ценность. В этом случае фактически мемориальная ценность, потому что это то, что мы помним с удовольствием. Конечно, надо восстанавливать такие штуки. Есть какие-то вещи, которые появились недавно, но они становятся культовыми. Я не знаю, как это можно поставить на охрану, но восстановить-то это элементарно.

У нас есть на Патриарших подъезд, где жил Булков, который с 80-х годов все закрашивали рисунками. Он весь в десятке слоёв, как и стена Цоя, он весь-весь закрашен. Там есть откровенный трэш, а есть прям шедевры. В этом подъезде, собственно, мемориальный музей Булгакова. Они обратились к реставраторам, как раз к девочкам, которые у нас сейчас работают на объекте. Они обратились к реставраторам с просьбой отреставрировать, восстановить на стене самые классные рисунки. Там есть портрет Воланда такой волшебный. Это история из 80-х, которой достаточно для того, чтобы она была, если не объектом, то каким-то местным фетишем. Вполне работает эта тема.

Вопрос: Зачем нам советские мозаики и вывески?

Наталья Тарнавская: Затем, что они есть. Мы вообще не в праве решать, нам надо это или надо. Всё, что было до нас, имеет ценность. Это наша история. Мы вообще никак не можем решать ценно для нас то, что было до революции, после революции, до монголо-татарского нашествия, после. Все эти события так же, как и в нашей жизни, они пролетают очень быстро. Материальная память остаётся навсегда. Только она работает на понимание того, что вообще происходит вокруг, кто мы, где мы живём. Наш город, у него есть история. Мы не вправе решать, что советская история нам неинтересна. Через 100 лет она будет бесценной. Равно, как и штучки, которые родились в начале XX века, наверняка они в 17-году все летели в помойку, а теперь мы за ними охотимся и восстанавливаем по крупиночкам. Нам советские вывески и мозаики нужны по определению даже если они нам не нравится. Я уже говорила, что люди, которые избежали нашего детства с советской пропагандой, неважно как, кто к этому относится, кому-то нравится, кому-то не нравится, но двадцатилетние сильно свободны от этой истории. Они воспринимают это просто как визуальные картинки. Если им нравится этот советский модернизм, то для них это просто картинки с профилями людей из 70-го года. Для них она ценная, потому что она старенькая.

Вопрос: Есть ещё такой конфликт. Допустим, что я житель девятиэтажки. Мне реально холодно дома. Я захотела утеплить себе стену, а там мозаика, с моей точки зрения, совершенно ненужная. Как на это реагировать?

Наталья Тарнавская: Утепляйте изнутри. Надо смотреть. Если у вас холодно, скорее всего, не из-за мозаики, а из-за того, что у вас стена трещит. Это значит, что мозаику надо снять, укрепить стену и обратно повесить мозаику. Это решаемый вопрос. Просто он дорого́й. Не всё в мире сделано для нашего комфорта. Мы же, например, отказываемся от того, чтобы повесить кондиционер на фасад исторического дома. Даже, если нам очень сильно жарко. Некоторые не отказываются, некоторые отказываются. Кто отказывается, тот молодец. Надо искать какие-то альтернативы, чтобы не уничтожать мозаику. Она не ваша. Она общая.

У меня офис в доме 1838 года. Мы не ставим кондиционеры. У нас капец просто. Вот, просто капец. Мы сидим там голые даже зимой. У нас очень жарко. Мы не ставим кондиционеры и не меняем деревянные окна. Нам некомфортно, но ничего страшного.

Вопрос: Касательно накрашенных, условно говоря, вывесок, то есть их обнаружение всегда случайно?

Наталья Тарнавская: Оно всегда случайно. У меня есть специальные бумажечки. Я здесь их положу. Что делать, если вы нашли что-то подозрительное на стенах. То есть чего не надо делать, как не надо ковырять. Такой мануальчик простейший, кого спросить, чем ковырять, чем не ковырять и что делать в этой ситуации. Оно, к сожалению, случайно.

Если вы посмотрите на старые фотографии любого города, он весь увешан вывесками, в том числе красочными, хотя их меньше. Большинство всегда были и есть навесные. Красочных меньше просто потому, что это дорого и неудобно было наносить. В том числе это ответ на вопрос: почему у нас большинство имеют отношение к 20-м годам? Потому что это период, когда денег не было на нормальную вывеску, дешевле было просто взять кисточку, самому намалевать стене. Если вы возьмётесь восстанавливать по картинкам, вы, скорее всего, ничего не найдёте. Вы просто раздолбаете кучу стен и не найдёте краски, потому что один хороший ремонт всё это уничтожает. К сожалению, да, это всё нужно ходить смотреть с реставраторами, с краеведами, любой показавшийся кусочек краски воспринимать как возможную находку. Всегда только случайно, но тем прикольнее.

Вопрос: Сейчас граффити, муралы, прочие такие рисованные темы стали в последние несколько лет очень актуальными. У нас сейчас проходит или уже завершился фестиваль стрит-арта. У нас тоже тут разрисовали и стены жилых домов и электрические щитки возле домов. Причём некоторые из них, хотя были согласованы с администрацией, вдруг нечаянно закрасили всё равно ЖКХ. У нас, допустим, было такое предложение, что частично, если у нас есть истории с мозаиками, что жильцы утеплили свои квартиры, у которых на стенах мозаики. Предлагают нам, как вариант, пойти по такому пути, что вместо этой мозаики сверху будет утеплитель, нарисовать такой же рисунок.

Наталья Тарнавская: Ну, это трэш, мне кажется, полный.

Вопрос: Например, ещё история, я тоже считаю какой-то дикостью, когда к 70 или 75-летию победы в Великой Отечественной войне у нас на опоре моста нарисовали не граффити, конечно, а такой заказной рисунок на тему победы. Там солдат держит знамя победы. Пр

Поделиться
Отправить
Запинить